Екатерина (catherine_catty) wrote,
Екатерина
catherine_catty

Category:

Мир без Термидора или Чукча не читатель, чукча - писатель

Раз уж вспомнили о Термидоре…
Честно признаюсь: несколько лет назад начала я писать исторический роман. Начала, да не закончила. Точнее, закончила, но не начала. Ибо был написан только хвост романа. Дело продвигалось крайне медленно, поскольку я вообще писать быстро не умею и проверяю каждый факт, каждое слово, каждое движение героя. Кусочек этого текста (эпилог) выставлен на сайте
vive-liberta(http://vive-liberta.narod.ru/fantasm/SJ/sj_port_marta.htm#03),
но кое-какие страницы не читал еще никто. Суть романа была в том, что в конце XVIII века, еще при короле, русская дворянка попадает во Францию и становится очевидцем и участницей многих событий того времени. Несколько раз судьба сводит ее с Сен-Жюстом, еще одним героем, которым я одно время интересовалась. Девушка эта, Анна, ведьма, то есть обладает некоторыми парапсихическими способностями. Летом 1794 года ей становится известно, что готовится переворот. Предупредит ли она Сен-Жюста? Мне хотелось сделать открытый конец, написав два варианта: как развивались бы события, если бы она передала записку, и что произошло, если бы этого не случилось. Первую версию я успела записать. Это рассказ о мире, в котором не было Термидора. Сен-Жюст остается в живых, но гибнет Анна. Второй вариант, в котором события развиваются по всем известному сценарию, Ангел смерти отправляется на гильотину, а Анна возвращается в Россию, так и не был написан. Два героя олицетворяли два мира. Если побеждает один из них, должен умереть другой. Вместе они существовать не могут. Не то, чтобы я считала себя серьезным писателем, но в этом тексте как нельзя лучше отражено мое восприятие Великой Французской революции. Это финал романа и один из эпилогов.

Кристофер Томсон в роли Сен-Жюста в фильме «Французская революция».


ЗАКАТ
5 флореаля II года Республики

Ветер бросил ей в лицо пригоршню мелких брызг. Дождь. Анна плотнее завернулась в плащ и почти бегом бросилась по полутемным улицам. Было то время, которое французы называют «между собакой и волком»: зыбкие сумерки на границе между светом и сумраком. Надо спешить: через 2 часа станет совсем темно. Знаменитые реверберы, фонари, которыми так гордились парижане, сейчас почти не светили. Поворот, еще поворот. Узкая улочка с давно закрытой церковью. Еще одна. Раньше она называлась улице Кающегося монаха. Интересно, в каком проступке он признавался небу? А теперь? Кажется… Да, точно: улица Красного колпака.

Анна завернула за угол и… Что это? Что за любители вечерних прогулок? Так и есть, патруль. Ах, как не кстати. Она давно научилась отводить глаза солдатам. Но все это время, время. Она скользнула в ближайшую подворотню. Похоже, не заметили. Сапоги солдат прогрохотали совсем рядом с ней. Вперед, осталось немного. Анна выскочила из подворотни и, угодив одной ногой в глубокую лужу, машинально чертыхнулась. Солидный буржуа, торопящийся куда-то по своим делам, проводил ее глазами и открыл было рот, но тут сильный порыв ветра едва не вырвал у него зонтик. Буржуа предпочел решать свои проблемы и сражаться с брыкающимся зонтом, предоставив Единой и Неделимой республике самой разбираться со своими врагами.

Когда впереди показался сад Тюильри, Анна замедлила шаг, потом остановилась совсем. А что дальше? Об этом она не подумала. Что же дальше? Спрашивать у входа в Конвент: «Где гражданин Сен-Жюст?» - безумие. Войти внутрь и попытаться поискать самой… Но столько человек она не обманет. Одного, двух, максимум трех. А остальные? Ждать у выхода? Но погода отнюдь не располагала к долгому (и даже к не слишком долгому) ожиданию. Кроме того, не стоит дразнить гусей. Одинокий прохожий, прогуливающийся под мелким дождем у здания Национального Конвента, будет выглядеть, безусловно, странно, если не сказать больше: подозрительно. Всем известно, какая судьба ждет нынче тех, кто кажется подозрительным. А стоит услышать ее акцент и разговор будет недолгим: наблюдательный комитет, ближайшая тюрьма, Консьержери, революционный трибунал, гильотина.

- Гражданка, эй, гражданка, ты помнишь меня? Это я, Лулу.
Анна резко повернулась. Высокий звонкий голос, казалось, шел от стены ближайшего дома. Она не сразу заметила, что между колоннами церкви Св. Рока кто-то есть. На этом самом месте когда-то стояла статуя святого. Но парижские санкюлоты, боровшиеся с мракобесием и невежеством во имя богини Разума, сначала лишили его головы, а потом и вовсе разбили на куски.
-Лулу?
-Точно, это я. - Маленький парижанин сбежал по лестнице и направился к Анне, зябко поводя плечами. Длинные волосы падали на глаза. Старая, но чистая одежда ладно сидела на хрупкой фигурке. Красный колпак то и дело сползал то на лоб, то на затылок.
-Что скажешь, гражданка?
-Тебе явно не мешало бы постричься.
-И она так говорит. Жаклин-то. Твердит день и ночь: тебе надо умыться, тебе надо причесаться. Хорошо хоть бриться пока не надо… Вот пристала-то. Прямо-таки рехнулась на чистоте этой треклятой…
-Лулу, ты можешь мне помочь? – не выдержала Анна.
-А то…
-Тогда, слушай.. Ты знаешь гражданина Сен-Жюста?
- Это серьезный такой. Как не знать. Лицо как у статуи. И одет что твой франт. Он здесь, почитай, каждый день проходит. Раньше…
- Ты можешь отдать ему записку? Только обязательно. Это очень важно, слышишь?
- Да ладно, не волнуйся. Отдам… Делов-то. Да на крайний случай я ему домой снесу. Он тут недалече квартирует. Аккурат у …
- Хорошо, тогда возьми. – Анна опустила руку в карман.
- Гражданка, а гражданка!
- Да.. – откликнулась она машинально.
-А приходи завтра на площадь Свободы… Только раненько приходи, утром. Будет весело. Слышь? У национальной бритвы поставят двух красоток. В народе говорят – цветы подносили королю Прусскому. Ну и мы им поднесем… Картошку, хоть и гнилая, жаль на них переводить. Жаклин говорит, всего ничего ее осталось, картошки-то. Ну да ладно, я камней припасу помельче…
(Красотки? Цветы? Какие цветы? О чем он говорит? )
-Что они делали?
-А ты уши-то открой, гражданка. Я тебе что говорю: в Вердене дело было. Эти предательницы ишь чего придумали – цветы королю дарить. Ну ничего, запомнят они цветочки-то. А еще – бал устроили с офицерами вражьими. Ну и аукнутся завтра им эти танцы. Этим двоим еще повезло, легко отделались: 6 часов у гильотины, а после – тюрьма. А сегодня почитай три десятка с половиной верденцев сплясали с национальной вдовой. Те тоже – цветы, балы, ключи от города. Ну а двое завтрашних, Табульо и Генри их кличут, уж больно молодые. Лет 17 всего. Вот судьи и решили: 20 лет, а после – гуляйте, девушки.
-Какие 20 лет?
-Да о чем я тебе все толкую… Сначала их выставят у гильотины, а после – 20 лет за решеткой. И то потому лишь, что зеленые еще совсем…(Низкое небо, кажется, давит на плечи. 17 лет, значит, тогда было лет 16, не больше. Цветы – королю. И за это – 20 лет тюрьмы? А сегодня – еще 35 казненных. И этот мальчик, совсем еще ребенок, не видит в этом ничего странного. Скорее, напротив, радуется. Как-никак – развлечение. Что же происходит с эти миром?)
- А я вот думаю, зря пощадили их. Эдак и мне лет через пяток 17 стукнет. А знаешь… Я тут что надумал… Пойду в гусары, как Барра… А чем я хуже? Ему – 13, мне – 12, все один черт. Вот Жаклин будет ругаться… Ну да ладно, поймет.
Анна медленно повернулась и побрела прочь, радуясь, что дождь скроет слезы на ее лице.
-Гражданка, да что с тобой сегодня? А записка?
(Вот она, в кармане. И даже не намокла совсем. Шершавая, грубая бумага. Листок, сложенный пополам, а потом еще и еще раз пополам. Аккуратный прямоугольник. Неровные буквы едва не падают одна на другую. Всего несколько слов: «Луи, нам надо поговорить. Дело жизни и смерти. Завтра в 9 утра на площади Пик. Это очень важно. Анна»).

ПОЛНОЧЬ
10 термидора XVII года Республики

Жак Дюбуа, секретарь Первого гражданина Французской Республики, нервно ходил взад-вперед по коридору. Остановившись перед дверью, он секунду подумал, оглянулся и приложил ухо к створке. Тишина. Ни звука, ни шороха. Как видно, Первый гражданин не спешил вставать. А между тем сегодня в полдень должен был начаться грандиозный праздник в честь подписания мирного договора с Российской империей. Этот договор много значил для Французской республики. И, говоря откровенно, дался ей с большим трудом.

Екатерина Павловна Романова, Екатерина III, оказалась достойна памяти своей бабки. Эта юная дама с нежными чертами лица и мягкой улыбкой за 2 года правления заставила считаться с собой все дворы Европы. В самом начале царствования ей удалось совершить невозможное: лишить русских крепостных желания бунтовать, запретив продавать крестьян без земли и переведя их с барщины на строго определенный оброк. Теперь они благословляли добрую матушку-императрицу и возносили молитвы за ее здравие во всех сельских церквях. Помещики были не слишком довольны таким вариантом развития событий, но Екатерина просчитала все. Она отдала значительную часть золота, добытого на казенных приисках в Аляске за последние 5 лет, на покрытие убытков, понесенных помещиками. И… недовольные разговоры потихоньку смолкли.

Огромная русская армия, победно завершив завоевание Молдавии и наголову разбив турок, стояла теперь на западной границе империи, в Варшаве. Флот, гордо несущий андреевский стяг, бороздил моря, совершая регулярные рейсы в самые отдаленные уголки империи: от порта Св. Николая до Ревеля.

В довершении несчастий эта императрица, одинаково хорошо говорившая и на русском, и на французском языках, была ярой противницей Республики. Нет, право, с ее братом договориться было бы проще. Но увы, Александр, любезный и приветливый Александр Павлович, пал жертвой скоротечной чахотки.

Гражданину Гранвилю, послу Французской Республики в Санкт-Петербурге, пришлось немало потрудиться. Ему понадобилось несколько месяцев на то, чтобы уладить все разногласия и удовлетворить взаимные претензии. Да, не легко ему пришлось. Подумать только, еще полгода назад Первого гражданина называли в России не иначе как «Пикардийское чудовище»! И вот наконец - удача: мирный договор между Французской Республикой и Российской империей подписан в Кракове 1 термидора сего года. Через час, в полдень, в храме Свободы, воздвигнутом 20 лет назад на развалинах символа тирании и королевского гнета - Бастилии начнется восхваление гения французского народа. Затем - парад французской гвардии на Марсовом поле. После - торжественный обед в Парижской Коммуне. Чтобы успеть к началу, надо выезжать немедленно.

Секретарь ошибался. Человек, которого он так долго ждал, давно проснулся и сейчас сидел за письменным столом, опершись лбом на руки и закрыв глаза. Вопреки опасениям своего секретаря, он был не в халате, а в полной парадной форме, соответствующей его высокому посту. Белые штаны и синяя туника превосходно сидели на все еще стройной фигуре, талию стягивал трехцветный кушак. Алый плащ небрежно свисал с кресла, стоящего рядом со столом.

Тишину нарушил осторожный стук в дверь: секретарь все-таки не выдержал ожидания. Луи Антуан Сен-Жюст, полтора десятка лет назад избранный Первым гражданином Республики и остававшийся им поныне, резко выпрямился. Несколько секунд он смотрел на листок бумаги, лежащий перед ним. Это была неважная бумага, грубая, шершавая. Листок потерся на сгибах, а слова, написанные карандашом, были едва видны. Потом странная полуулыбка-полуусмешка скривила его губы. Бросив старое письмо в ящик стола, Сен-Жюст встал, подхватил с кресла плащ и шляпу-двурожку с султаном из перьев и подошел к зеркалу.

Когда-то его называли красавцем. Самый молодой депутат Конвента и, возможно, самый красивый. Тогда, 15 лет назад, для него это не было комплиментом. Скорее, наоборот, раздражало. Люди, видя нежное и строгое лицо ангела со старинной картины, не сразу воспринимали его всерьез. Приходилось быть жестким, иногда даже жестоким, нередко - высокомерным. Приходилось доказывать снова и снова, что он не легкомысленный мальчишка, перепутавший двери и попавший вместо классной комнаты в гостиную, где взрослые ведут политические дебаты. Что он - мессия, пришедший изменить этот мир, как изменил себя. Иначе было нельзя, никак нельзя. Он должен был, должен. Другого пути не было. Любовь, поэзия, даже дружба… Насколько это все было мелко перед его великой целью. Свобода, республика, равенство, справедливость - только это было важно. Остальное - не в счет… Как же давно все это было…

Что ж, он может быть доволен. Вряд ли кто теперь назовет его ангелом. Коротко постриженные темные волосы поредели и поседели. Он носа к уголкам губ пролегли глубокие складки. Черты лица заострились, а глаза окружили темные тени. Кожа приобрела желтоватый оттенок. Пожалуй, он выглядит даже старше своих 42 лет. А ведь когда-то Мирабо казался ему стариком. Когда-то…

Первый гражданин Французской Республики надел шляпу, поправил узел пояса и направился к двери.

Жак, подхватив портфель с бумагами, бросился за своим патроном. Ну наконец-то. Все-таки успели.

В отличие от дворцов королей и министров старого режима, дом гражданина Сен-Жюста отнюдь не блистал показным великолепием: ни позолоченных скульптур, ни бархатных портьер. Простота и удобство, ничего лишнего. Правда, эта простота в античном стиле стоила не дешево, но он мог себе это позволить. Республика платила своим магистратам довольно щедрое жалование.

Комод и кушетка на львиных лапах, кресла с ручками в виде львиных же морд, каминный экран со сценой охоты, - вся мебель, находящаяся в гостиной была выполнена в одном стиле. А цвета ее, зеленый, желтый, коричневый, вполне соответствовали «природному направлению», модному до сих пор. Тяжелые шторы были раздвинуты и солнечные блики играли на массивных часах, изображающих богиню Разума с мечом и щитом. Собственно, циферблат как раз и служил щитом этой бронзовой даме. Часовая стрелка преодолела уже полпути от цифры «4» до пятерки. Да, полдень уже близко, они едва-едва успевали.

Неожиданно гражданин Сен-Жюст резко повернулся всем телом и шагнул к комоду. Секретарь, едва не налетевший на него, остановился в недоумении. А теперь что случилось? Нет, право, сегодня с его пунктуальным, немного чопорным хозяином творится что-то неладное. Сначала спал едва не до полудня. И это он-то, который всегда встает чуть не с петухами! Потом не стал завтракать. А теперь как безумный смотрит в темный угол. А глаза - пустые, страшные глаза. И что он там увидел? Все как обычно. Три бюста, изображающие трех мучеников Республики, мирно стоят на комоде. Лепелетье, Марат, Робеспьер. Ничего нового. Ну, разве, что запылились чуть-чуть. Надо будет напомнить горничной о ее обязанностях, а то распустилась совсем, дуреха деревенская. И ведь не хотели брать, так гражданин Сен-Жюст настоял. Видишь ли, нельзя оставлять будущую мать французского гражданина на улице. А теперь что прикажете с ней делать? Сидит и плачет целыми днями. А ребенок родится, то-то еще будет. Богадельня у нас, что ли? Эдак все беременные служанки от соседей скоро сюда перебегут. А гражданин Сен-Жюст ничего слушать не желает. «К рождению ребенка имеют отношение двое: отец и мать. Нет смысла в том, чтобы, общество, наказывая ее, предоставляло ему жить, вкушая плоды удовольствия». Вот теперь пусть сам и расхлебывает… Да сколько же он еще стоять так будет, опоздаем же, опоздаем…

Сен-Жюст не отрываясь смотрел в мраморное лицо Робеспьера. Лицо учителя, друга, и… врага? Нет, в этом он не признавался никому. Никому и никогда. Что бы ни шептали злые языки за спиной, он был тверд. Неподкупный - один из столпов нашей Республики. Непосильным трудом подорвавший свое здоровье. Положивший жизнь за счастье народа. И он, Сен-Жюст, не виноват в его смерти, что бы там не говорили. Хотя… эта болезнь пришлась очень кстати, надо признать. Но Максимиллиан сам вышел из Комитета. Сам просил об отставке. Он устал, очень устал. Он был болен… И никто не запирал его в этом деревенском доме в Шампани. Это был его выбор. А что до Элеоноры… Чего только не придумает эта сумасшедшая! Давно пора посадить ее под замок. Болтает не весть что... Какой душный день сегодня. Тяжелый воздух, кажется, не доходит до легких. На лбу выступил холодный пот. Руки немеют. Нет, это показалось, бюсты не умеют улыбаться. Даже своим ученикам, своим друзьям, своим врагам, своим убийцам… Я не убивал тебя, даже не приказывал… Не смей на меня так смотреть! С трудом заставив себя отвести взгляд от неподвижного каменного лица, Сен-Жюст напряженной деревянной походкой направился к двери…

Солдаты, стоящие у входа, отсалютовали первому лицу государства, а потом снова застыли. Жилище Сен-Жюста отличалось от многих других домов во Франции лишь тем, что у входа постоянно дежурили два солдата национальной гвардии. После того, как 7 лет назад человек, так и оставшийся неизвестным, едва не застрелил Первого гражданина, это стало необходимым. А второе покушение, чуть позже… Тогда взорвали карету. В тот день он почти не испугался, нет. Они могут убить его, но они не уничтожат Республику. По просьбе французского народа ему пришлось согласиться на охрану. Одному небу известно, как это ему не по душе… Но положение обязывает.

Еще два охранника ожидали его в карете. Сен-Жюст кивнул им, приветствуя, откинулся на подушки и устало закрыл глаза. Каким же длинным был этот путь: коридор, лестница, а потом еще несколько шагов до кареты. К счастью, никто не заметил, что он снова начал чуть приволакивать правую ногу. И пальцы на руках сгибаются с трудом. Скоро он не сможет писать. В последнее время все чаще и чаще приходилось диктовать секретарям, оправдываясь тем, что у него плохой почерк. Это соответствовало истине, но…Похоже, он превращается в старую развалину. А еще так много надо успеть, столько всего сделать… Если остаться на день-другой дома, отдохнуть, выспаться, может, болезнь отступит… Но нет, через три дня надо быть в Марате-на-Уазе. Тамошнему Музею борьбы с деспотизмом исполняется 10 лет. По этому случаю готовится большой праздник: будут разыграны театрализованные представления, посвященные основным событиям революции: взятие Бастилии, свержение монархии, победа над партией Бриссо, принятие конституции 1-го года, «закон всеобщего максимума»… 10 лет. Неужели так много? А ведь он помнит все так ясно, как будто это было вчера. Прохладное ясное утро термидора. Солнечный свет заливает площадь перед бывшим королевским дворцом, скользит по крыше. Ветер, дующий с берегов Уазы, шелестит листвой на деревьях, теребит трехцветные флаги, игриво поднимает юбки женщин, пытается отобрать шляпы у мужчин. Солдаты Национальной гвардии в ярких бело-сине-красных мундирах образовали каре и стоят не шелохнувшись. Непривычно притихшие школьники в холщовой одежде затаили дыхание и не сводят глаз с него, человека-легенды. Даже когда председатель местного Клуба друзей Конституции начинает речь, в которой в равной степени перемежаются восторги по случаю основания музея и воспоминания о том, как 10 лет назад этот бравый якобинец, тогда еще просто краснодеревщик Леман, шел на штурм Бастилии, - даже тогда большинство глаз было устремлено на Первого гражданина. На героя, сумевшего реорганизовать армию и повести ее от победы к победе, добившегося наделения землей неимущих, сделавшего Национальный Конвент не полем боя различных группировок, а действительно высшим органом народной власти. Тогда, 10 лет назад, казалось, что еще чуть-чуть и исполнится его мечта. Но нет, Франция как и прежде в кольце врагов. И пускай о голоде в Республике давно забыли, до всеобщего благополучия все еще далеко. По-прежнему у лавок выстраиваются очереди за колониальными товарами. Больше нет нищих, но далеко не каждый француз может себе позволить хотя бы раз в декаду есть мясо. Врага народа, Людовика Капета, казнили много лет назад, но многие матери, укладывая детей спать, и сейчас начинают сказку словами «Жили на свете король с королевой…»

А завтра… Завтра надо быть на открытии памятника Ланну, тому отважному генералу, что превратил разгром французских войск при Аустерлице в поражение. Какой храбрец! Броситься со знаменем вперед под прицельный огонь противника со словами «Солдаты Свободы не сдаются!». Мы бы опрокинули врага, не помешай нам их генерал от артиллерии... Как его? Бонапартов… Бонапартин… Говорят, обрусевший итальянец…

Хотя, без сдавшихся в плен в этой баталии не обошлось. Сколько еще французов томятся в далекой России, две тысячи? По условиям Краковского мирного договора они скоро вернутся домой. Вот только что с ними делать дальше? Трусам - нет прощенья. Таким не место в нашей доблестной армии. Надо будет поднять в Конвенте вопрос об их отправке в департамент «Устье Роны». Как раз на той неделе Комитет земледелия, торговли, путей сообщения и речного судоходства объявил, что из-за нехватки рабочих строительство Дворца Равенства в Безымянном Городе едва не остановилось. Люди говорят: «Нас кормит море». Это верно, каменщик и плотник, да еще работающий на гос. заказе, зарабатывает меньше, чем рыбак или матрос. Но как они могут ставить личные интересы выше блага Франции, хотя именно сейчас Республика так нуждается в рабочих руках! Видно, придется решать эту проблему другими методами. Сначала направим на юг этих солдат, пусть потрудятся лет пять на благо Франции, а там видно будет…

Погрузившись в свои мысли, Сен-Жюст не заметил, что его секретарь о чем-то спорит с кучером.

- Нет, гражданин Дюбуа, этого я не могу.
- Поезжай.
- Ты же знаешь, что Первый гражданин не любит это место. Сколько раз езжу с ним, ни разу не проехал мимо, все в объезд, да кругами требует. Никак не могу, не проси.
- Если не поедем напрямик, наверняка опоздаем. Гражданин Сен-Жюст даже не заметит, обещаю. Ну, трогай!
- Но…
- Живее! Быстро, быстро!..

Кучер, смирившись, взмахнул кнутом, и экипаж тронулся с места. Человек, шедший навстречу, по виду - зажиточный крестьянин, оглянулся и посмотрел вслед. Простая черная, без украшений карета, а также трехцветные султаны из перьев на головах лошадей подсказали ему, что мимо проехал один из высших чинов Республики. Неприязненно поджав губы, прохожий пошел своей дорогой.

Ишь, спешит как… На праздник небось торопится…Ну а мне что с этого праздника… Ну мир, ну война… Все едино. Хлеб продавай по твердой цене. А она, как известно, не слишком высока. Только и выручаешь - протянуть до следующего урожая. (Тут, надо признать, гражданин несколько покривил душой. Судя по добротной одежде, крепким башмакам и цепочке от часов, свисавшей из кармана жилета, он отнюдь не бедствовал. По крайней мере, голод ему явно не грозил.). Вот кабы Николя вернулся… Так нет, ему 23, еще два года в армии служить… Мечтал когда-то землицы прикупить, сына женить, дом ему выстроить, внуков нянчить…И что вышло? Земли не купил, ту, что была, отобрали. Как вспомнишь день, когда пришли к нему землю мерить, так сердце и обрывается. 300 арпанов на нос, не больше. Он уж и туда ткнулся, и сюда, ничего не вышло. Закон не обойдешь. Пытался денег землемерам предложить, да они так на него посмотрели, не обрадовался. Нам, говорят, гражданин, своя голова дороже. А у Республики, как известно, с врагами разговор короткий. Не успеешь оглянуться, как будешь целоваться с гильотиной. Уж лучше быть бедным, но живым. Так и вымеряли, злыдни, все по-честному. Ни на пядь больше.

А сын-то, сын нынче как и не родной вроде. Даже вспоминать не хочется. Задурили ребенку голову, запутали. Как забрали мальчика в школу 13 лет назад, так с тех пор почти его и не видели. Редко приезжал. Все школа, да учеба, да полевые работы … Ну, хочешь пахать - можно и на отцовском поле потрудиться. А он: общественное благо, общественное благо… Где это видано, чтобы ребенка с семьей разлучать! А посмей только слово сказать против Республики - сразу на дыбы. И отец-то плох, и мать ничего не понимает. Когда Николя 16 исполнилось, в семье было обрадовались. А как кума Жюльена Комиссия искусств и ремесел в воспитатели выбрала, так вдвойне. Думали сына к нему пристроить. А что? Хорошо было придумано: и закон соблюли (не в семье мальчик обретается), и до родной деревни за 2 часа дойти можно. Куда там! Мальчик и слушать не стал, в город подался, на художника учиться. Вишь ли, та самая комиссия у него большой талант нашла. Не понимают, что один у нас талант - землю пахать. Да, нехорошо с сыном вышло. Чужая душа выросла, не поймешь. А норовистый, страсть. Как 8 лет назад пришли отчий дом под сельский клуб забирать, сын на сторону этих голодранцев переметнулся. Ему еще и 16 не исполнилось тогда. Нам, говорит, и флигеля будет достаточно. А дом-то дедов еще. Забрали, и даже пожаловаться некому. Не положено, и все. А флигель… Ну что, разместились кое-как, обустроились. Да ведь как-никак, шесть душ. Он сам, да жена, да теща, будь она неладна, да младшие дети… Тяжело вздохнув, гражданин продолжил свой путь.

Черная карета катила по улицам Парижа. Город, слывший когда-то центром роскоши и легкомыслия, в котором каждый день рождалась новые моды, а балы длились до самого рассвета, разительно изменился. Нынче горожане предпочитали удобную практичную одежду неярких расцветок. Высокие каблуки и пышные перья на шляпах, золотое шитье и кружева стали такой редкостью, что посмотреть на иностранных посланников, иногда появлявшихся в таком виде на публике, сбегались толпы народу. Впрочем, обычно даже иностранцы через пару недель пребывания в Республике меняли свой павлиний наряд на что-нибудь менее яркое. К сожалению, как правило, их жены не сразу мирились с таким положением вещей и сдавались не раньше, чем через два месяца. Ничего не поделаешь, дама, одетая в бархат или атлас, рисковала быть осыпанной не только насмешками, но и грязью.

Парижанки были в достаточной мере республиканками, чтобы отказаться от драгоценных тканей. «Дочь Республики горда. Она не носит шелка и золото, как продажные шлюхи аристократов. Ее украшает сама добродетель.» Впрочем, и купить такие товары стало негде. Лавочники не желали торговать себе в убыток, ведь все предметы роскоши Республика обложила такой пошлиной, что желающих их приобрести почти не находилось. Постепенно дорогие ткани и духи, изысканные яства, а также золотые украшения и драгоценные камни исчезли из торгового оборота. Правда, поговаривали, что кое-где в Пале-Эгалите все же можно найти алмазные серьги или, скажем, трюфели, но… Каких только слухов не ходит в большом городе. Нельзя сказать, что став республиканцами, французы забыли про моду. Но то была патриотическая мода. Сегодня популярны кокарды 10 сантиметров в диаметре, а завтра, глядишь, все носят не больше 4-х. Вчера все гонялись за чулками в бело-синюю полоску, а через день дочь требует сине-красные, и никак иначе. А как же обойтись без шляп а ля Монсо с желтым султаном из перьев, имитирующем львиную гриву? Этот генерал, ставший символом доблести и бесстрашия, был по сию пору необычайно популярно среди молодежи. Французская армия под его командованием действовала на Сицилии, умело сочетая военные победы с успешной пропагандой. Возможно, скоро к Республике будет присоединен еще один департамент.

Карета вдруг стала. Кучер чудом смог сдержать лошадей, когда какой-то человек бросился им чуть ли не под копыта. Впрочем, у него был вполне веский повод для такой спешки: придерживая руками сабли и шляпы, по узкой улице за ним гнались три солдата Национальной гвардии.

- В чем дело?! - Жак Дюбуа выскочил из кареты и набросился с вопросами на подбежавших солдат. - А если бы лошади понесли? Вы хоть понимаете, КТО здесь?

- Да вот, гражданин, - начал оправдываться капрал, - информация поступила в нашу секцию. Мол, этот Дютрон, тот, что сбежал, читает похабные книги. Ну мы, ясное дело, сначала вызвали его на собрание. Так не пришел. Вот мы и решили проверить, правда ли это. Сам знаешь, гражданин, с этим сейчас строго. Раз-два - и на общественные работы. А там уж ему, умнику, не до чтения будет. Вот, значит, приходим мы к нему, а он, видно, ждал, совесть, видать, нечиста была. Так мы стучим в дверь, а он - в окно и бежать. Ну, а мы - за ним. Раз бежит, значит, боится. Значит, верно люди сказали.

Сен-Жюст распахнул дверцу, ступил на подножку и спустился на землю. Капрал, увидев, его костюм, едва не позеленел от страха, сообразив наконец, что стал причиной остановки такого важного лица. Солдаты, пытавшиеся догнать беглеца, вернулись ни с чем и смущенно переминались с ноги на ногу. Рядом с ними уже начали собираться любопытные, тем более что день был праздничный. Сен-Жюст посмотрел поверх голов и… Он узнал это место. Когда-то, еще при старом режиме, здесь возвышалась церковь Сен-Жак-ля-Бушери, которую сравняли с землей лет 12 назад. А совсем недавно та же участь постигла и колокольню. Все верно, земля в столице дорога и новый приют для стариков, который планируется построить здесь, необходим городу как воздух.

И вдруг он как будто перенесся в далекое прошлое, снова увидел то, что было давно забыто, задвинуто в самые дальние уголки души. Снова тянулась к небу башня Сен-Жак с четырьмя статуями на вершине, возвышалась громада церкви, стоящей на пути в знаменитый Сантъяго-де-Компостело… И он опять слышал крики толпы.

-Смерть! – ревела толпа. – Смерть ей! Утопим ведьму в Сене! Аристократка! Это она! Она насылала болезни на наших детей! Она варила свое зелье из их сердец! Смерть.
Он слышал это крики еще на соседней улице. В то время в Париже часто кричали, а поводом для шума могло стать все, что угодно. В лавке кончился хлеб – «Лавочника – на фонарь!». Фиакр задел неосторожного пешехода – «Аристократы хотят всех нас убить!». Кто-то ненароком обратился к собеседнику на «вы» – «Держите его, это – агент эмигрантов!»… Но «ведьма» - это что-то новое. Ведьма?! Он давно не бегал так быстро. Точнее, он вообще давно не бегал. Избраннику народа, заседающему в Национальном Конвенте не пристало… К черту! В Париже он знал лишь одну ведьму, и если это она…

Это была она. У стены церкви, на ступеньке, бледная, даже губы побелели. Рукав серого платья почти оторван, на лбу - ссадина, в руке – тяжелый пистолет, нацеленный на людей. «Я выстрелю в первого, кто сделает шаг.» Один выстрел, только один, а потом… Да ее просто разорвут на части. Но пара минут еще есть. Никто не хотел делать первый шаг. Уж слишком явно это нехитрое действие могло привести к летальному исходу. Каждый исподтишка смотрел на соседа: может, он? Но дураков не находилось. Расхристанные простоволосые торговки грозились выцарапать ее дьявольские глаза, ошалевшие подростки в красных колпаках сыпали проклятиями, надрываясь от крика, пара угрюмых мужиков, державших в руках топоры, деловито пробирались в первый ряд, но незримая граница все еще пролегала между ведьмой и ее потенциальными палачами. А значит, еще была надежда. «Я арестовываю эту женщину именем Национального Конвента. Она проходит свидетелем по важному делу. Она…»

Он все-таки не успел. Камень, вылетевший из толпы, попал ей в висок. Никто не хотел становиться мишенью. Куда безопаснее так – камнем. Она упала здесь же, у стены. Навзничь. Как ни странно, люди остались на месте, никто не двинулся с места, когда он подбежал к Анне. И сразу понял все. Не надо было прикладывать ухо к груди или зеркальце к губам… У живых не бывает таких глаз. И все же, еще надеясь, он схватил ее руку, пытаясь уловить биение пульса. Ничего. Он разжал пальцы и рука с глухим стуком упала на каменную ступеньку. Мертвое на мертвом. Белая кожа, аккуратно подстриженные ногти, длинные тонкие пальцы дворянки. И серебряное кольцо: резные листья, пушистая головка цветка.
- «Почему ты носишь его?».
- «Мы ведь сорняки, не так ли? Аристократы, бездельники… Все мы принадлежим к Лиге одуванчика.»

P.S. На всякий случай: Марат-на-Уазе – Компьень, Безымянный город – Марсель. Во время революции эти города были переименованы таким образом. Если будут другие вопросы относительно реалий, пишите, я отвечу.
P.P.S. Не спрашивайте, почему я уморила Александра Павловича до срока. Сама не знаю. Так карты легли.
Tags: Великая французская революция, Сен-Жюст, Я и тут молчать не стану
Subscribe

  • Шевалье де Сен-Жорж, или История о Черном Моцарте

    Если глядя на этот эстамп вы решили, что художник что-то напутал с цветом, то... вы ошиблись. У этого французского дворянина, жившего в XVIII веке и…

  • Со всемирным днем кошек!

    Бони. На подоконнике. В более непринужденной позе. На спинке кресла, ибо на спинке стула кот уже не умещается. Скоро, видимо, переберется на…

  • Пути людей -2

    Еще фотографии с игры "Пути людей", проходившей в 1999 году. Для истории. В Хараде пишут письмо. А вот его вручают. Мой игровой муж, харадский…

Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 81 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Шевалье де Сен-Жорж, или История о Черном Моцарте

    Если глядя на этот эстамп вы решили, что художник что-то напутал с цветом, то... вы ошиблись. У этого французского дворянина, жившего в XVIII веке и…

  • Со всемирным днем кошек!

    Бони. На подоконнике. В более непринужденной позе. На спинке кресла, ибо на спинке стула кот уже не умещается. Скоро, видимо, переберется на…

  • Пути людей -2

    Еще фотографии с игры "Пути людей", проходившей в 1999 году. Для истории. В Хараде пишут письмо. А вот его вручают. Мой игровой муж, харадский…