Екатерина (catherine_catty) wrote,
Екатерина
catherine_catty

Речь де Сен Марка на суде или И тогда я пошел за генералом Шаллем.

Давно хотела перевести и выложить речь де Сен Марка, которую он произнес в суде 5 июня 1961 года. Наконец я это сделала. На всякий случай: офицер обращается не к де Голлю, но к президенту военного трибунала.

saint marc

«Моя речь будет очень короткой и очень простой. С тех пор, как я стал мужчиной, господин президент, в моей жизни было много испытаний: Сопротивление, гестапо, Бухенвальд, три командировки в Индокитай, война в Алжире, Суэц и опять война в Алжире... В Алжире после всяческих экивоков и понуканий перед нами была поставлена ясная цель: победить противника, обеспечить неприкосновенность народного достояния, способствовать равенству людей всех рас и политических убеждений. Нам пришлось освоить все профессии, да, все, потому что никто не хотел или не мог этого делать. Этой миссии, нередко неблагодарной и горькой, мы отдали все нашу веру, всю нашу молодость, весь наш энтузиазм. Мы отдали все лучшее, что было в нас. А получили в ответ равнодушие. Многие нас не понимали, некоторые оскорбляли. Тысячи наших товарищей погибли, выполняя эту миссию. Десятки тысяч мусульман стали нашими братьями по оружию, разделив нашу работу и наши беды, наши надежды и наши опасения. Многие из них погибли. Священные узы крови навсегда связали нас с ними.

А потом однажды нам объяснили, что задача изменилась. Я не буду говорить об этой непонятной эволюции. Все о ней знают. И как-то вечером, не так давно, нам сказали что надо будет рассмотреть вопрос об уходе из Алжира, той земли, что мы так любили, и сделать это с легким сердцем. Мы плакали. В наших сердцах тоска сменялась отчаянием. Мы вспоминали 15 лет ненужного самопожертвования, 15 лет предательства и злоупотребления нашим доверием. Мы вспомнили эвакуацию из тонкинского высокогорья, крестьян, повисших на наших грузовиках, обессилевших, падающих в слезах в дорожную пыль. Мы вспомнили Дьенбьенфу и вступление Вьетминя в Ханой. Мы вспомнили об оцепенении и презрении наших боевых товарищей-вьетнамцев, узнавших о нашем отъезде из Тонкина. Мы вспомнили покинутые нами деревни, жители которых были убиты. Мы вспомнили о тысячах жителей Тонкина, бросавшихся в воду чтоб доплыть до французских кораблей.

Мы подумали о всех торжественных обещаниях, сделанных на этой африканской земле. Мы подумали о всех тех мужчинах, о всех тех женщинах, о всех тех юношах, что выбрали из-за нас сторону Франции, рискуя каждый день, каждое мгновение умереть ужасной смертью. Мы подумали о тех надписях, что покрывали стены всех деревень и сел Алжира: «Армия нас защитит. Армия остается.» . Мы подумали о нашей утраченной чести. И тогда появился генерал Шалль, тот командир, которого мы так любили и которым мы так восхищались. Так же как маршал де Латтр в Индокитае, он дал нам надежду и принес победу. Генерал Шалль встретился со мной. Он рассказал мне о сложившейся ситуации. Он сказал, что надо довести дело до конца, до почти уже одержанной победы, что он прибыл для этого. Он сказал, что мы должны быть верными своим боевым соратникам, европейцам и мусульманам, сражающимся на нашей стороне. Что мы должны спасти нашу честь.

И тогда я пошел за генералом Шаллем. И сейчас я стою перед вами для того, чтобы ответить за свои поступки и за поступки офицеров 1 парашютного полка Иностранного Легиона, ибо они действовали по моему приказу.

Господин президент, можно о многом просить солдата, в частности, умереть, это его ремесло. Но нельзя просить его мухлевать, отрекаться от своих слов, лгать, нарушать слово, совершать клятвопреступление. Да, господин президент, я знаю, существует повиновение, существует дисциплина. Предыдущее поколение офицеров уже крайне болезненно пережило эту драму военной дисциплины. Мы тоже познали ее, будучи курсантами или студентами в лицеях, готовящих к Сен-Сиру. Поверьте, эта драма дисциплины снова тяжким грузом легла на наши плечи, когда речь зашла о судьбе страстного и отважного народа Алжира, о земле, к которой мы были привязаны так же, как к нашим родным провинциям.

Господин президент, 20 лет своей жизни я принес в жертву Франции. Вот уже 15 лет как я – офицер Иностранного Легиона. 15 лет я сражаюсь. 15 лет я видел как умирают за Францию легионеры, иностранцы, возможно, по полученной крови, но французы по крови пролитой. Из-за своих товарищей, унтер-офицеров и легионеров, павших с честью на поле брани, 21 апреля в 13.30 перед генералом Шаллем я сделал свой выбор.
Я закончил, господин президент.»

Французский текст:
«Ce que j'ai à dire sera simple et sera court. Depuis mon âge d'homme, Monsieur le président, j'ai vécu pas mal d'épreuves la Résistance, la Gestapo, Buchenwald, trois séjours en Indochine, la guerre d'Algérie, Suez, et puis encore la guerre d'Algérie… En Algérie, après bien des équivoques, après bien des tâtonnements, nous avions reçu une mission claire: vaincre l'adversaire, maintenir l'intégrité du patrimoine national, y promouvoir la justice raciale, l'égalité politique.
On nous a fait faire tous les métiers, oui, tous les métiers, parce que personne ne pouvait ou ne voulait les faire. Nous avons mis dans l'accomplissement de notre mission, souvent ingrate, parfois amère, toute notre foi, toute notre jeunesse, tout notre enthousiasme. Nous y avons laissé le meilleur de nous-mêmes. Nous y avons gagné l'indifférence, l'incompréhension de beaucoup, les injures de certains. Des milliers de nos camarades sont morts en accomplissant cette mission. Des dizaines de milliers de musulmans se sont joints à nous comme camarades de combat, partageant nos peines, nos souffrances, nos espoirs, nos craintes. Nombreux sont ceux qui sont tombés à nos côtés. Le lien sacré du sang versé nous lie à eux pour toujours.
Et puis un jour, on nous a expliqué que cette mission était changée. Je ne parlerai pas de cette évolution incompréhensible pour nous. Tout le monde la connaît. Et un soir, pas tellement lointain, on nous a dit qu'il fallait apprendre à envisager l'abandon possible de l'Algérie, de cette terre si passionnément aimée, et cela d'un coeur léger. Alors nous avons pleuré. L'angoisse a fait place en nos coeurs au désespoir.
Nous nous souvenions de quinze années de sacrifices inutiles, de quinze années d'abus de confiance et de reniement. Nous nous souvenions de l'évacuation de la Haute-Région, des villageois accrochés à nos camions, qui, à bout de forces, tombaient en pleurant dans la poussière de la route. Nous nous souvenions de Diên Biên Phû, de l'entrée du Vietminh à Hanoï. Nous nous souvenions de la stupeur et du mépris de nos camarades de combat vietnamiens en apprenant notre départ du Tonkin. Nous nous souvenions des villages abandonnés par nous et dont les habitants avaient été massacrés. Nous nous souvenions des milliers de Tonkinois se jetant à la mer pour rejoindre les bateaux français.
Nous pensions à toutes ces promesses solennelles faites sur cette terre d'Afrique. Nous pensions à tous ces hommes, à toutes ces femmes, à tous ces jeunes qui avaient choisi la France à cause de nous et qui, à cause de nous, risquaient chaque jour, à chaque instant, une mort affreuse. Nous pensions à ces inscriptions qui recouvrent les murs de tous ces villages et mechtas d'Algérie: “L'Armée nous protégera, l'armée restera“. Nous pensions à notre honneur perdu.
Alors le général Challe est arrivé, ce grand chef que nous aimions et que nous admirions et qui, comme le maréchal de Lattre en Indochine, avait su nous donner l'espoir et la victoire. Le général Challe m'a vu. Il m'a rappelé la situation militaire. Il m'a dit qu'il fallait terminer une victoire presque entièrement acquise et qu'il était venu pour cela. Il m'a dit que nous devions rester fidèles aux combattants, aux populations européennes et musulmanes qui s'étaient engagées à nos côtés. Que nous devions sauver notre honneur.
Alors j'ai suivi le général Challe. Et aujourd'hui, je suis devant vous pour répondre de mes actes et de ceux des officiers du 1er REP, car ils ont agi sur mes ordres.
Monsieur le président, on peut demander beaucoup à un soldat, en particulier de mourir, c'est son métier. On ne peut lui demander de tricher, de se dédire, de se contredire, de mentir, de se renier, de se parjurer. Oh! je sais, Monsieur le président, il y a l'obéissance, il y a la discipline. Ce drame de la discipline militaire a été douloureusement vécu par la génération d'officiers qui nous a précédés, par nos aînés. Nous-mêmes l'avons connu, à notre petit échelon, jadis, comme élèves officiers ou comme jeunes garçons préparant Saint-Cyr. Croyez bien que ce drame de la discipline a pesé de nouveau lourdement et douloureusement sur nos épaules, devant le destin de l'Algérie, terre ardente et courageuse, à laquelle nous sommes attachés aussi passionnément que nos provinces natales.
Monsieur le président, j'ai sacrifié vingt années de ma vie à la France. Depuis quinze ans, je suis officier de Légion. Depuis quinze ans, je me bats. Depuis quinze ans j'ai vu mourir pour la France des légionnaires, étrangers peut-être par le sang reçu, mais français par le sang versé.
C'est en pensant à mes camarades, à mes sous-officiers, à mes légionnaires tombés au champ d'honneur, que le 21 avril, à treize heure trente, devant le général Challe, j'ai fait mon libre choix.
Terminé, Monsieur le président.»

© 2007-2016 catherine-catty
Использование любых текстовых материалов данного блога допускается при условии обязательного размещения гиперссылки http://catherine-catty.livejournal.com
Tags: Битва за Алжир, Война в Алжире, ОАС и путч генералов, Парашютисты, Сен Марк Эли де
Subscribe

Posts from This Journal “Сен Марк Эли де” Tag

Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments

Posts from This Journal “Сен Марк Эли де” Tag