Екатерина (catherine_catty) wrote,
Екатерина
catherine_catty

Category:

«Подлец, мерзавец, тварь Барклай…» или О Барклае де Толли, справедливости и популяризаторстве.

У русского царя в чертогах есть палата:
Она не золотом, не бархатом богата;
Не в ней алмаз венца хранится за стеклом;
Но сверху донизу, во всю длину, кругом,
Своею кистию свободной и широкой
Ее разрисовал художник быстроокой.
Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадонн,
Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жен,
Ни плясок, ни охот, — а всё плащи, да шпаги,
Да лица, полные воинственной отваги.
Толпою тесною художник поместил
Сюда начальников народных наших сил,
Покрытых славою чудесного похода
И вечной памятью двенадцатого года.
Нередко медленно меж ими я брожу
И на знакомые их образы гляжу,
И, мнится, слышу их воинственные клики.
Из них уж многих нет; другие, коих лики
Еще так молоды на ярком полотне,
Уже состарились и никнут в тишине
Главою лавровой...
Но в сей толпе суровой
Один меня влечет всех больше. С думой новой
Всегда остановлюсь пред ним — и не свожу
С него моих очей. Чем долее гляжу,
Тем более томим я грустию тяжелой.

Военная Галерея 1812 года. Эрмитаж.


Он писан во весь рост. Чело, как череп голый,
Высоко лоснится, и, мнится, залегла
Там грусть великая. Кругом — густая мгла;
За ним — военный стан. Спокойный и угрюмый,
Он, кажется, глядит с презрительною думой.
Свою ли точно мысль художник обнажил,
Когда он таковым его изобразил,
Или невольное то было вдохновенье, —
Но Доу дал ему такое выраженье.

Барклай де Толли М.Б. 1829. Доу. Эрмитаж


О вождь несчастливый! Суров был жребий твой:
Всё в жертву ты принес земле тебе чужой.
Непроницаемый для взгляда черни дикой,
В молчанье шел один ты с мыслию великой,
И, в имени твоем звук чуждый невзлюбя,
Своими криками преследуя тебя,
Народ, таинственно спасаемый тобою,
Ругался над твоей священной сединою.
И тот, чей острый ум тебя и постигал,
В угоду им тебя лукаво порицал...
И долго, укреплен могущим убежденьем,
Ты был неколебим пред общим заблужденьем;
И на полупути был должен наконец
Безмолвно уступить и лавровый венец,
И власть, и замысел, обдуманный глубоко, —
И в полковых рядах сокрыться одиноко.
Там, устарелый вождь! как ратник молодой,
Свинца веселый свист заслышавший впервой,
Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, —
Вотще! — Преемник твой стяжал успех, сокрытый
В главе твоей. — А ты, непризнанный, забытый
Виновник торжества, почил — и в смертный час
С презреньем, может быть, воспоминал о нас!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!
Как часто мимо вас проходит человек,
Над кем ругается слепой и буйный век,
Но чей высокий лик в грядущем поколенье
Поэта приведет в восторг и в умиленье!

Барклай де Толли М.Б. 1813. Гравюра Вендрамини по оригиналу Сент-Обена. Бородинская панорама.


Стихотворение Пушкина посвящено Барклаю де Толли. Ему не повезло, он имел иностранную фамилию, в отличие от Кутузова. И хотя Михаил Богданович был исключительно порядочным, храбрым умным человеком, способным полководцем, сумевшим в невероятно трудных условиях сберечь армию, народ несправедливо обвинял его в трусости, а то и в измене. Между тем, он сделал для победы не меньше, если не больше, чем Кутузов. План войны с Наполеоном (заманивание врага вглубь территории и контр-меры) а был разработан Барклаем де Толли с некоторым участием Александра I и Бернадотта. После вторжения Наполеона, Барклай начал претворять его в жизнь. «Избегая решительного сражения, я увлекал неприятеля за собой и удалял его от его источников, приближаясь к своим, я ослабил его в частных делах, в которых я всегда имел перевес. Когда я почти довел до конца этот план и был готов дать решительное сражение, князь Кутузов принял командование армией» - так писал полководец императору. Именно поэтому Пушкин говорит «Преемник твой стяжал успех, сокрытый в главе твоей». После того, как Барклая едва ли не в глаза начали обвинять в трусости, он не взвидел белого света и в день Бородинской битвы открыто искал смерти.. «С ледяным хладнокровием, которого не мог растопить и зной битвы, втеснялся он в самые опасные места» - свидетельствовал Ф.Н.Глинка. Под полководцем, надевшим парадную форму и все ордена, было убито 5 лошадей, сам он остался цел. Позже он напишет Александру I: «26 августа не сбылось мое пламеннейшее желание: провидение пощадило жизнь, которая меня тяготит». Казалось, потом судьба улыбнулась нашему герою. Он был назначен главнокомандующим русско-прусскими силами (ненадолго), получил чин фельдмаршала, титул князя, перед Казанским собором в Санкт-Петербурге ему, как и Кутузову, был поставлен памятник. Тем не менее, флер несправедливости тянулся за ним весь XIX век. В XX он стал уже не дымкой, а чем-то гораздо более явственным. Советскому руководству не угоден был герой с иностранной фамилией. Взявшись за воспитание патриотизма, начали восхвалять Александра Невского, Суворова, Кутузова. Профессиональные историки по-прежнему верно оценивали действия Барклая. Но кто их читает? В школьных учебниках, кинофильмах, в романах, в агитках пропагандировали только Кутузова. Лично мне интересно, как при этом в СССР ухитрились забыть о том, что Михаил Илларионович был графом, потом светлейшим князем, ловким царедворцем (сам варил последнему фавориту Екатерины II, Платону Зубову, кофе), сумел ужиться с тремя монархами (кстати, ухитрился провести последний вечер с двумя из них, с Екатериной и Павлом), регулярно получал ордена и другие награды, имел крепостных и вообще был не в пример богаче и знатнее худородного Барклая. Неисповедимы пути господни и логика советских деятелей!

Барклай де Толли. 1836. Орловский.


Кстати, строфы

Преемник твой стяжал успех, сокрытый
В главе твоей. — А ты, непризнанный, забытый
Виновник торжества, почил — и в смертный час
С презреньем, может быть, воспоминал о нас!

При Пушкине напечатаны не были. Но даже в таком усеченном варианте стихотворение вызвало упреки родственников Кутузова. В ответ на них поэт написал следующее:
«Одно стихотворение, напечатанное в моем журнале, навлекло на меня обвинение, в котором долгом полагаю оправдаться. Это стихотворение заключает в себе несколько грустных размышлений о заслуженном полководце, который в великий 1812 год прошел первую половину поприща и взял на свою долю все невзгоды отступления, всю ответственность за неизбежные уроны, предоставя своему бессмертному преемнику славу отпора, побед и полного торжества. Я не мог подумать, чтобы тут можно было увидеть намерение оскорбить чувство народной гордости и старание унизить священную славу Кутузова; однако ж меня в том обвинили.
Слава Кутузова неразрывно соединена со славою России, с памятью о величайшем событии новейшей истории. Его титло: спаситель России; его памятник: скала святой Елены! Имя его не только священно для нас, но не должны ли мы еще радоваться, мы, русские, что оно звучит русским звуком?
И мог ли Барклай-де-Толли совершить им начатое поприще? Мог ли он остановиться и предложить сражение у курганов Бородина? Мог ли он после ужасной битвы, где равен был неравный спор, отдать Москву Наполеону и стать в бездействии на равнинах Тарутинских? Нет! (Не говорю уже о превосходстве военного гения.) Один Кутузов мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов мог отдать Москву неприятелю, один Кутузов мог оставаться в этом мудром деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты: ибо Кутузов один облечен был в народную доверенность, которую так чудно он оправдал!
Неужели должны мы быть неблагодарны к заслугам Барклая-де-Толли, потому что Кутузов велик? Ужели, после двадцатипятилетнего безмолвия, поэзии не позволено произнести его имени с участием и умилением? Вы упрекаете стихотворца в несправедливости его жалоб; вы говорите, что заслуги Барклая были признаны, оценены, награждены. Так, но кем и когда?.. Конечно, не народом и не в 1812 году. Минута, когда Барклай принужден был уступить начальство над войсками, была радостна для России, но тем не менее тяжела для его стоического сердца. Его отступление, которое ныне является ясным и необходимым действием, казалось вовсе не таковым: не только роптал народ ожесточенный и негодующий, но даже опытные воины горько упрекали его и почти в глаза называли изменником. Барклай, не внушающий доверенности войску, ему подвластному, окруженный враждою, язвимый злоречием, но убежденный в самого себя, молча идущий к сокровенной цели и уступающий власть, не успев оправдать себя перед глазами России, останется навсегда в истории высоко поэтическим лицом.
Слава Кутузова не имеет нужды в похвале чьей бы то ни было, а мнение стихотворца не может ни возвысить, ни унизить того, кто низложил Наполеона и вознес Россию на ту степень, на которой она явилась в 1813 году. Но не могу не огорчиться, когда в смиренной хвале моей вождю, забытому Жуковским, соотечественники мои могли подозревать низкую и преступную сатиру — на того, кто некогда внушил мне следующие стихи, конечно недостойные великой тени, но искренние и излиянные из души.

Перед гробницею святой
Стою с поникшею главой...
Все спит кругом; одни лампады
Во мраке храма золотят
Столпов гранитные громады
И их знамен нависший ряд.
Под ними спит сей властелин,
Сей идол северных дружин,
Маститый страж страны державной,
Смиритель всех ее врагов,
Сей остальной из стаи славной
Екатерининских орлов.
В твоем гробу восторг живет.
Он русский глас нам издает;
Он нам твердит о той године,
Когда народной веры глас
Воззвал к святой твоей седине:
«Иди, спасай!» Ты встал — и спас...
и проч.»

P.S. В заголовке использованы слова Багратиона.

P.P.S. Картинки кликабельны.

P.P.P.S Специально для альтернатино одаренных. Историческая наука на месте не стоит. Про план Барклая пишет Пугачев в статье "К вопросу о первоначальном плане войны 1812г. // 1812 год. Сборник статей. М., 1962" и Троицкий в книге "1812. Великий год России. М., 2007".
Tags: Войны и сражения русской армии, Деды и прадеды
Subscribe

Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 122 comments