Екатерина (catherine_catty) wrote,
Екатерина
catherine_catty

Category:

"Император в сюртуке" или графиня Шуазель-Гуфье об Александре I

Сегодня хочу выставить кусочек из «Исторических мемуаров» графини Шуазель-Гуфье. Говорится в нем об Александре I и он крайне интересен тем, что Софья Тизенгауз (так звали автора в девичестве) лично наблюдала то, что описывает и тем, что на этих страницах мы видим человека, а не императора.

«Наконец, 27 апреля 1812 года, император Александр приехал в Товяны около семи часов вечера в открытой коляске. Он всегда так путешествовал в какую бы ни было погоду, ночью, так же как и днем. На крыльце его встретил граф Морикони. При виде этого почтенного старика в форме мальтийского командора, со многими орденами, который едва мог стоять на ногах вследствие паралича, разбившего его несколько лет раньше, император сейчас же заметил, что он страдает, и сам поддержал его с видом участия и заботливости. Увидев хозяйку дома, ее двух племянниц и меня, его величество в самых вежливых выражениях извинился, что он в форменном сюртуке, так как не ожидал встретить здесь дам. Затем, предложив руку графине Морикони, чтобы ввести ее в гостиную, император хотел поцеловать у нее руку. Графиня Морикони из уважения к государю не желала допустить такого знака почтения, вполне для нее неожиданного; и так как она была очень небольшого роста и, приседая, склонялась весьма низко, император, со своей стороны, наклонился почти до земли; и мне опять очень трудно было удержаться от смеха…

Александр I. Гравюра Линьона по оригиналу Виньерона 1810-е гг. Бородинская панорама.


Признаюсь, при первом взгляде я не особенно была поражена красотой императора. Обаяние его заключалось, главным образом, в кротости выражения открытого, веселого лица. Должна также откровенно сознаться, что я не могла представить себе государя в сюртуке. Наконец, если мне позволят сказать правду, я нашла, что он недостаточно величественен, слишком любезен, слишком заставляет забывать о своем высоком положении. Я не могла привыкнуть к преувеличенным любезностям, выражениям уважения и почтения, с которыми он обращался к женщинам и которые, в моем представлении, превосходили все, что мы знаем об изысканной галантности Людовика XIV. Мы узнали от генерала Армфельдта, командовавшего в то время в Финляндии, и от г. Чернышева, адъютанта его величества, что император вернется через Товяны. Г. Чернышев, который, благодаря своим поездкам в Париж и возлагавшимся на него тайным поручениям, пользовался известностью, к которой он не был равнодушен, — г. Чернышев, казалось, обожал государя, которого он прозвал «прельстителем».

Чернышев Александр Иванович. К. 1800-х – нач. 1810-х. Сент-Обен

«Красавец с калмыцкими глазами», в указанный период – доверенное лицо императора, его военно-дипломатический агент во Франции, успешно занимавшейся шпионской деятельностью.

Через три дня графине Морикони намекнули, что императору удобнее будет остановиться в ее замке, чем в маленьком уездном городке Вилькомире.

«Пришлось наскоро очистить апартаменты графини, ее племянниц и их горничных, чтобы приготовить их для императора. Целая толпа горничных, молодых и старых, ходили взад и вперед, что-то несли и опрокидывали все, что несли; можно было помереть со смеху, глядя на этот беспорядок. Лакей его величества приказал наполнить сеном сафьяновый мешок, обычная постель Александра, всегда спавшего на жестком матрасе; при этом он с важностью сказал нам, что император никогда не допустит, чтобы из-за него беспокоились, и стал нас уверять, что ему будет слишком хорошо. В сумерки, в то время, когда в доме зажигали огни, я увидела в окно толпу мужиков и баб, которые после дневных работ возвращались в свои скромные избы и пели печальные литовские песни...

Александр I. 1810-е. неизвестный художник. Миниатюра.


... На этот раз Александр был в вышитой золотом генеральской форме, с перевязью; это уже не был государь в сюртуке. Он остановился переодеться на ферме, принадлежащей к замку. Государь, вспомнив про нездоровье г-жи Морикони, участливо спросил, как она себя чувствует, и каждой из нас сказал приветливое слово. Он сказал нам, что он торопился, чтобы поспеть к обеду в Товяны, но дурные дороги задержали его. Тогда г-жа Морикони, которую мы толкали, осмелилась просить императора сделать ей честь — остаться ночевать в замке. Государь объявил, что ни за что не захочет до такой степени затруднять ее, что помещение в Вилькомире уже готово и т.д. За этим пошли новые просьбы; ибо ясно было, что отказ вызывался лишь чувством деликатности. Мы призвали на помощь графа Толстого, который, узнав, что он сродни г-же Морикони через брак его дочери с князем Любомирским, племянником графини, тотчас обратился к императору тем фамильярным тоном, который он себе дозволял с ним: «Ваше величество, согласитесь остаться здесь, так как это я, в качестве родственника, являюсь здесь хозяином!» Император был, видимо, удивлен, и Толстой поспешил объяснить ему это родство. Тогда, обратившись к графине Морикони, государь сказал: «Графиня, я к вашим услугам; но умоляю вас не беспокоиться для меня». Граф Толстой вышел, чтобы послать курьера к военному министру Барклаю де Толли. Когда все уселись в круг, император спросил у графини Морикони, не употребляет ли она очень известное в Петербурге средство от кашля, прибавив, что если средства этого у нее нет, его доктор может достать его. Возвратившийся в гостиную граф Толстой стал уверять, что он берется вылечить от насморка лепешками из придорожника. Император пошутил над его медицинскими познаниями, прибавив, что надо остерегаться его советов. «Как! ваше величество, — возразил Толстой, — я давал этих лепешек вашей maman; императрица-мать только этим и лечится от насморка и очень одобряет это средство».

Толстой Николай Александрович с семьей. Неизвестный художник.

Граф был обер-гофмаршалом, то есть, грубо говоря, дворецким, при Александре. Кстати, у сотрудника саксонского посольства есть и его характеристика: человек исключительной честности и порядочности, но ограниченный.

Император стал затем говорить о своей поездке по Литве, о нескольких красивых местностях по Неману, о земледелии вообще и т. д. Вдова Морикони, по-моему, с успехом поддерживала разговор; мы несколько раз обменивались взглядами, и по глазам было видно, какое я испытывала удовольствие. Император сказал ей несколько комплиментов по поводу ее агрономических познаний. Император спросил затем, не занимаемся ли мы музыкой; графиня Морикони ответила, что племянница ее поет. Государь выразил желание послушать ее. Все встали, и Александр стал около фортепиано. M-lle Доротея сказала ему, что она от страха с трудом переводит дыхание. «Умоляю вас, — сказал государь, — забудьте, что около вас император». В то время, как она пела, Александр перевертывал страницы и по окончании арии он обратился к ней с лестными комплиментами о ее таланте. Потом он спросил меня, занимаюсь ли я также музыкой. Но я поспешила ответить, что у меня самые заурядные способности.
Император долго говорил о музыке и пении, упомянул о г-же Фракк, метода которой нравилась ему более, чем голос, который, впрочем, был очень красив и обширен; о Ромберге, Роде, Стейбельте, авторе оперы «Ромео и Джульетта», которой я осмелилась открыто предпочесть оперу Цингарелли, и т.д. Государь жаловался, что императрица Екатерина никогда не хотела дозволить ему учиться игре на скрипке, несмотря на его любовь к этому инструменту: государыня справедливо боялась для своего внука потери времени, которую неизбежно влекут за собой музыкальные занятия. Император сообщил нам также, что в Петербурге постом даются только концерты, а балов не бывает. «У нас обряды, — сказал он, — строже, чем у вас». Он попросил затем m-lle Доротею спеть национальную песнь, если она не сочтет эту просьбу злоупотреблением ее терпения.

Вилие или Виллие Яков Васильевич. 1816. Гравюра Болта (вроде как).

Лейб-медик Александра I.

Между тем приехал князь Волконский и г. Вилье. Император стал шутить по поводу того, что они запоздали, и сказал, что они путешествовали, как черепахи. «Хорошо императору смеяться над нами, — сказал мне князь, — он берет на подставах лучших лошадей, а нам оставляет только плохих». — «Знаете, Вилье, — сказал Александр своему доктору, — Толстой посягает на ваши права и дерзает давать советы». Удивленный англичанин ничего не понял из этой речи; за этим последовало объяснение в виде приятного шутливого разговора. В то время, как моя приятельница пела, я разговаривала с новоприбывшими, о которых никто не думал, так как все были заняты одним лишь императором. Когда я подошла к фортепиано, я услышала, что беседа ведется на иностранных языках, причем император утверждал, что одни польки знают несколько языков, и прибавил, что он очень любит и понимает польский язык. Я тогда сказала, что великий князь Константин, говорят, прекрасно читает и даже пишет по-польски. «Да, — отвечал император, — мой брат этим хвастается; но писаний его я не видал, а говорит он по-польски не совсем правильно». Зашла также речь о близости русского и польского языков, о сходстве нескольких слов; император, улыбаясь, заставил меня повторить русское слово, которое я дурно выговаривала.

Цесаревич Константин Павлович. 1810-е. гравюра Линьона по оригиналу Виньерона.


...Подали ужин. Император предложил руку хозяйке дома, чтобы перейти в столовую, которая, так же как и стол, была украшена цветами. Он отказался занять приготовленное ему почетное место и, с очаровательной живостью переставляя приборы, сказал: «Я вас прошу, позвольте мне быть простым смертным, я тогда так счастлив». — «Это отдых для вашего величества», — сказала вдова Морикони. Император сел между этих двух дам и услуживал им. Подняв стакан венгерского вина, он выпил за здоровье хозяйки, говоря: «Ведь это по-польски называется have vino (старое вино)?»

Александр I. первая четверть XIX века. гравюра Мансвельда по оригиналу Сент-Обена.


Государь уверял также, что он и его три спутника делали честь ужину, и, указывая на князя Волконского, заметил: «Вот великий едок, посмотрите, как он ест, не подумаешь, что он уже обедал». Князь Волконский сказал мне с некоторой досадой: «Хорош обед! Яйцо и пол-цыпленка!» — «Да, — прибавил граф Толстой, — император никогда не хочет брать во время своих путешествий ни поваров, ни провизии; он довольствуется той едой, которая попадается в пути». И затем, обратившись к Александру, он воскликнул: «Что же, ваше величество, вы сожалеете, что остались здесь, вместо того чтобы отправиться в ваш противный Вилькомир?» — «Нет, не жалею, — отвечал император, — я давно уже не проводил такого приятного вечера». Так как присутствующие восхищались памятью государя, с изумительной точностью помнившего названия всех лиц и местностей, им посещенных в различные поездки по Литве, государь сказал: «Мне поневоле приходится иметь память за обер-гофмаршала и за себя, потому что у него-то ее совсем нет. Когда он мне о ком-нибудь рассказывает, он всегда говорит: „Ваше величество, вы знаете, это такой-то", — и затем сочиняет целую историю». Маршал с этим согласился. Я захотела испытать его и стала расспрашивать о последнем его путешествии. «Я не помню, — сказал он, — но я спрошу у государя». И он так и сделал.
После ужина Александр подошел ко мне и спросил, не потому ли Толстой так долго разговаривал со мной, что он хочет тоже быть моим врачом. В самом деле, я заметила, что император наблюдал за нами при помощи маленькой лорнетки, которую он всегда прятал в рукаве своего мундира и часто терял. Я ответила, что, наоборот, это я испытывала терпение и в особенности память обер-гофмаршала. «По какому поводу?» — «Да по поводу его путешествия, и, к сожалению, он все ошибался». — «О! никто не способен на такое чудо, чтобы заставить его что-либо помнить», — сказал император.

Волконский Петр Михайлович. Кон. 1810-х – нач. 1820-х. Неизвестный художник.

В указанный период – генерал-адъютант, заведовал квартирмейстерской частью.

Перед тем как удалиться, государь отвел в сторону графиню Морикони, говоря, что у него к ней большая просьба. Вступление это очень нас заинтересовало. Александр хотел, чтобы никто на следующее утро не беспокоился провожать его. Г-жа Морикони настаивала, но государь с поклонами удалился. Мы попросили тогда у графа Толстого и князя Волконского разрешения ослушаться государя. Господа эти ответили, что они не берут это на себя, но что они сейчас же обратятся за разрешением к императору. Государь вернулся и стал уверять, что у него будет на совести, если графиня Морикони, уже и так простуженная, встанет рано утром. Она сказала, что чувство неисполненного долга гораздо более отяготит ее; а я прибавила, что мы готовы подвергнуться последствиям нашего непослушания. M-lle Доротея Морикони, со своей стороны, сказала, что мы встанем раньше вилькомирских солдат. Мы говорили все зараз. Император по очереди смотрел на нас своим выразительным взглядом, улыбался, мило выражал на своем лице нетерпение, уходил, возвращался; все эти переговоры, казалось, забавляли его, и во всех его движениях было много живости и грации. Наконец, поцеловав у нас руку, он удалился в свои покои. На следующее утро в шесть часов мы все собрались в гостиной, устремив взоры на дверь, из которой должен был выйти государь. Она вскоре растворилась, и на пороге появился император. В эту минуту у него был очень величественный вид... С движением, полным достоинства и грации, он подошел к хозяйке дома. «Графиня, — сказал он, — я должен сделать вам упрек. Вы приняли меня не как друга и старого знакомого; вы для меня обеспокоились и выселились из своих комнат. Вы поистине приняли меня слишком хорошо». Затем император спросил, когда мы встали. «В два часа», — отвечали мы. Он покачал головой. Вдова Морикони сказала его величеству, что впечатления вечера разогнали сон. Перед отъездом император опять обратился с разными любезностями к графине Морикони, просил помнить его и предложил ей свои услуги в Вильне. Он не хотел, чтобы его провожали; но как только он вышел, мы последовали за ним до крыльца, где он скрылся за колонны, чтобы надеть свою шинель.

Александр I в коляске подъезжает к загородному дворцу. Гравюра. Автора не знаю.

Император всегда путешествовал именно так, в коляске, налегке. Не в дормезе, где можно было спать, не в карете, похожей на маленькую комнатку и закрытой со всех сторон.

Император вскочил в коляску и должен был сам прибрать целую гору свертков, мешавших ему сесть. Он это исполнил с веселым видом, поджидая обер-гофмаршала, который наконец явился и уселся рядом с его величеством, после того как, зацепившись руками за подкладку сюртука, он с трудом натянул его на себя. Этот неожиданный инцидент заставил нас смеяться до упаду даже после отъезда его величества.
Александр оставил тысячу рублей для прислуги. Узнав, что приходский священник ожидал императора при его проезде, мы пошли к нему в село. Добрый старик вышел к нам навстречу и с умилением рассказал нам, что император, увидев, что он выходит из церкви в облачении и с крестом, велел остановить лошадей и, соскочив на землю, подошел к нему приложиться к кресту, который он поцеловал с благоговением. Когда священник хотел поцеловать у него руку, он ее тотчас отдернул, поцеловал руку у священника и уехал, осыпанный его благословениями. Это простое, но столь трогательное проявление благочестия и уважения к старости растрогало меня до слез.

В ту эпоху, о которой я говорю, императору Александру было тридцать пять лет, но он казался несравненно моложе. Я помню, когда я спросила графа Толстого, как может император переносить столь утомительные путешествия, он сказал: «Взгляните на него, и вы перестанете удивляться». Несмотря на правильность и нежность его очертаний, несмотря на блеск и свежесть его цвета лица, красота его при первом взгляде поражала не так, как выражение приветливости, привлекавшее к нему все сердца и сразу внушавшее доверие. Его благородная, высокая и величественная фигура, часто наклоненная с той грацией, которая отличает позу античных статуй, в то время проявляла склонность к излишней полноте; но он был сложен прекрасно. У него были живые умные глаза цвета безоблачного неба.

Александр I. 1814. Жерар. Мальмезон.


Он был несколько близорук, но умел очаровывать улыбкой глаз, если можно так определить выражение его приветливого и кроткого взора. Нос у него был прямой и правильной формы, рот небольшой и очень приятный; оклад лица округленный, так же, как и профиль, очень напоминавший профиль его красивой августейшей матери. Его плешивый лоб, придававший всему лицу его открытое спокойное выражение, золотисто-светлые волосы, тщательно зачесанные, как на красивых головах камей или античных медалей, казалось, были созданы для тройного венца из лавра, мирта и олив. В его тоне и манерах проявлялось бесчисленное количество различных оттенков. Если он обращался к лицам высокого положения, тон его был полон достоинства и в то же время приветлив. К лицам своей свиты он обращался с почти фамильярной добротой; к пожилым дамам — с почтением; к молодым особам — с безграничной грацией, с тонким, чарующим взглядом, полным выражения. В ранней молодости государь, к сожалению, испортил себе слух от сильного выстрела артиллерийского снаряда; с тех пор он всегда плохо слышал левым ухом и, чтобы расслышать, наклонялся направо. Странно то, что чем более было шума вокруг, тем лучше император слышал. Ни один живописец не сумел как следует запечатлеть черты его лица и в особенности выражение его тонкой физиономии. Впрочем, Александр не любил, чтобы писали его портрет, и это обычно делалось украдкой. Более счастливый, чем его собратья, знаменитый Жерар получил от императора Александра несколько сеансов. В портрете этого государя, как и во всех своих шедеврах, он выказал большой талант, хорошую кисть; и все-таки, это еще не Александр. Жерар хотел придать ему вид завоевателя, воинственный вид, который не согласовался с кроткими чертами умиротворителя Европы, государя, который хотел не победить, а восстановить французскую монархию. Жерару удалось сделать лишь прекрасную картину. На этот раз скульптура одержала верх над своей сестрой живописью; и мы видели бюст Александра, исполненный берлинским художником, не оставляющий желать ничего лучшего. Торвальдсен тоже сделал бюст этого государя, — бюст, который, говорят, достоин резца этого великого художника.»

Александр I. После 1820-го. Торвальдсен. Эрмитаж.


Не знаю, как кому, а мне очень нравится этот отрывок. Сколько подробностей! Тут тебе и внимание императора к инвалидам, не только к дамам. Знание языков, хорошая память. Увлечение Александра музыкой, несмотря на глухоту. Раз он мог переворачивать ноты, значит, не только слышал, что играют, но и знал нотную грамоту. Его спартанский образ жизни: коляска, еда, сюртук, матрас, набитый сеном. Его щедрость. Отношения с приближенными, которые могли без всякого раболепия разговаривать с царем, спорить, а иногда даже и возмущаться. Кто из придворных Наполеона мог позволить себе горестный вопль насчет несчастного цыпленка в качестве обеда? Кто мог сказать: «Я не помню, но я спрошу у государя»? Даже эпизод, когда царь сам убирает с сиденья коляски кучу свертков, чтобы можно было сесть, о многом говорит.

P.S. Я честно пыталась сократить текст, но мне это плохо удалось, ибо каждое предложение несло свой смысл, и резать было жалко. Автор называет Волконского «Волхонский», я исправила, чтобы не возникали недоразумения. Картинки кликабельны.
Tags: Александр I: биография
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments

Recent Posts from This Journal